Контакты
Контакты: S_K_Y_P_E

Андрей Архангельский: Житие шустрых

Историю 1930-1950-х гг. до сих пор описывали герои или жертвы того времени; сегодня о ней пишут "винтики истории". Лилиана Лунгина, а теперь Эдуард Кочергин, победитель "Нацбеста": новизна в том, что это не против Сталина и не за; это жизнь вовсе без Сталина. Победителем нынешнего "Нацбеста" стал Эдуард Кочергин с романом "Крещенные крестами" - это воспоминания о скитаниях малолетнего беглеца из детоприемника НКВД. Вещь автобиографическая: Кочергин, ныне главный художник БДТ, описывает собственное детство.

Будучи членом большого жюри "Нацбеста", я поставил Кочергину три балла - максимальную оценку. Убежденный в правильности выбора, я, тем не менее, испытывал некую дурную провинциальную опаску - не показаться бы со своим выбором слишком консервативным и благонадежным. Притом что по силе эмоционального воздействия Кочергин не сравнится ни с кем из конкурсантов "Нацбеста" - воспоминания все-таки считаются у нас "скучным жанром" и неконкурсным. К тому же, все, что связано со сталинским периодом, уже попахивает конъюнктурностью, причем неважно, это против Сталина или за - сама тема, казалось, безнадежно устарела, и ужас, сколько всего... столько всего на эту тему написано.

Однако тема сегодня переживает очередной ренессанс, и, например, победа "скучного" Кочергина уже не кажется удивительной на фоне прошлогоднего триумфа Лилианы Лунгиной с "Подстрочником" - также казавшимся поначалу "просто скучными воспоминаниями". Обе вещи роднит сознательно выбранная интонация статиста Истории, мелкой сошки, которая рассказывает о 1930-1950-х без торжественного всезнайства, без патетического осуждения или воодушевления. Рассказывает местами даже безучастно, отстраненно - словно не с ним было. Можно образно сказать, что заговорили, наконец, "винтики истории", которым повезло сохраниться.

Но еще более сильное впечатление в этом смысле производит сайт "Я помню", где собраны тысячи свидетельств участников войны: такое ощущение, что они 65 лет молчали и вдруг все разом заговорили, да как!.. Поражает живая - спонтанная, сбивчивая, но человеческая речь, очень цепкая память; но главным образом то, как описана атмосфера войны: именно как трагифарс, как смесь ужаса и абсурда, которые органично дополняют друг друга. Главным двигателем истории в этих рассказах является даже не угроза смерти, не жестокость начальников или государств - а случайность, нелепость, хаос. "Висельный юмор" - также неотъемлемая и неожиданная эмоциональная доминанта этих воспоминаний.

Несмотря на, казалось бы, совершенную исчерпанность темы, интересные именно с литературной точки зрения произведения о сталинском времени также появляются, возможно, только сейчас - вспомним хотя бы еще одного героя прошлого года Александра Терехова, автора "Каменного моста". Что случилось? Что могло случиться с этой, казалось бы, триста раз заезженной темой?

Дело в том, что именно от исчерпанности и полной усталости от темы из нее постепенно ушла конъюнктурность. Советское время, понятно, требовало от автора минимум дубовой "объективности" (то есть при описании ужасов пользоваться зюгановской формулой "зато": "зато построили Днепрогэс, вышли в космос и победили фашизм"). Идеология ранне-либеральная требовала, напротив, безоговорочного разоблачения той жизни как нежити - безжизненного и безнадежного пространства. Сегодня, когда и на то, и на другое стало наплевать, "сталинская тема" впервые стала свободна от общественных обязательств и стыдливости.

По силе эмоционального воздействия Кочергин не сравнится ни с кем из конкурсантов "Нацбеста" (фото: ИТАР-ТАСС)

Без идеологических распорок на первый план выходит массовый человек: человек вокзалов и поездов, стихийных рынков, очередей, складов с продовольствием; серая масса, провалившаяся в зазеркалье фронта и тыла. В книге у Кочергина очень хорошо описано, как тыловой народ, временно оставленный без присмотра власти, инстинктивно устраивался, торговал, воровал, а кто мог - вообще ускользал; потому и история самого Кочергина глубоко символична.

Именно этим - негероическим поведением, выживательной позицией - они и похожи на нас более всего, и этим "узнаванием себя" и вызван, по-моему, такой успех жанра. Нас все время приучали к мысли о народе - вершителе истории, о народе-титане, то есть о чем-то в любом случае монолитном и целесообразном. И вдруг оказалось, что довоенный и даже военный СССР жил по законам роя - как точно заметила Юлия Латынина, а не жизнью суровой вертикали. Организация у роя всегда условна, дана лишь как эскиз. Люди того времени обходились, как с удивлением можно узнать из "незнаменитых" воспоминаний, вообще без центральной идеи: без бога и без Сталина - живя, работая и даже воюя скорее интуитивно, чем имея перед собой какую-то великую цель или план.

На описании истории глазами рядового участника роя, который мало что знает о происходящем, питается слухами и сплетнями, построен и сюжет недавнего документального фильма Алексея Пивоварова об обороне Москвы (НТВ). Не то чтобы я был таким уж фанатом жанра "обывательской правды", но нельзя не признать, что такое описание трагических событий вызывает сегодня у зрителя/читателя наибольшее доверие: мы и сами примерно так живем, доверяя комментариям в блогах больше, чем телевизору. Еще большее доверие вызывает неангажированность самих авторов воспоминаний: они пишут "ни для чего", им от нас ничего не нужно - ни от конкурсов, ни от издателей и читателей, ни от критиков. Сила этих воспоминаний в том, что автор не стремится какой-либо касте, группе или страте угодить, понравиться. Этой ненужностью и несделанностью воспоминания разительно отличаются от сознательно средней, "журналисткой", или фестивальной, холодно-интеллектуальной литературы, написанной специально для тиража или для победы в конкурсах.

Авторы воспоминаний "пишут бесплатно" - парадоксальным образом они ведут себя так, как должны были бы вести себя писатели; и эта непродажная позиция дает чисто художественное преимущество. Именно оттого, что у таких писателей нет задачи описать "поужаснее", общий абсурд и ужас того времени они и передают лучше всего. Вот центральная мысль, например, у Кочергина: как только государство куда-то не дотягивается, где-то дает слабину, его место тотчас занимает криминал. Который выстраивает собственную вертикаль власти, впрочем, очень похожую: наверху - пахан, затем воры, шестерки, фраера и петухи-парашники. Бесценный опыт выживания герой Кочергина получает именно сравнивая обе системы - репрессивную машину государства и криминальный мир - и понимая, что правила, в общем, одни и те же. Чтобы выжить, нужно быть шустрым, уметь подмазывать паханов, притворяться ничем, нехитро развлекать людей, иметь надежную крышу, не иметь ни перед кем долгов, а также всегда быть готовым сбежать.

И тут уже начинается русский экзистенциализм: зажатый между двумя репрессивными машинами, обычный человек всегда находится между, в пограничном, подвижном состоянии - в том числе, и ума, и морали. Как следует из "Крещенных крестами", самые востребованные творческие профессии того времени - умение делать татуировки и рисовать игральные карты, а высшее карьерное достижение - придворный художник при пахане. Это выглядит как пародия на постсоветское время: с поправкой на прогресс и цивилизованность, конечно, но, в принципе, очень похоже.

...Детское, юношеское сознание цепко выхватывает из памяти боль, но также и смех, - это странное смешение жуткого и смешного и делает позицию авторов воспоминаний уникальной. На фоне абсурдной и страшной жизни проступает энергия, дух, азарт сопротивления обстоятельствам. И на фоне этого Сталин и прочие мифологемы меркнут, и остается только понятное каждому стремление выжить. Проблематика, которая цепляет нас больше, чем нагнетание картонных ужасов или картонных же восторгов. С нашим сегодняшним недоверием и неверием во что бы то ни было нас более всего устраивает именно такая версия истории страны: незаметного сопротивления обстоятельствам непреодолимой силы.

  1. У Вас есть вопрос ? Мы готовы ответить !
  2. (Обязательно)
  3. (Ваш email )